Из Лемноса в Париж

Путь кубанского казака с острова Лемнос в Париж.

Лемнос. Греция.

«За что боролись?” — вертелась в голове привычная присказка той революции, которая столкнула два русских лагеря в страшной гражданской войне. Столько выстрадать, пройти крайние степени героической, бескорыстной борьбы, вытерпеть все тяготы крестного пути — и только для того, чтобы томиться на каменном острове под грубым окриком и хамским кулаком и ненавистными штыками французских охранников, стерегущих нас, казаков, как разбойников, как пленных… За что такое унижение и позорище? — негодовали и роптали казаки.
К незажившим телесным и душевным ранам все больше и больше прибавляли жестокосердые вершители судеб наших новые терзания, новые боли и душевные пытки. Любой ценой готовы были разрешить надоевший союзникам «русский вопрос», как можно скорее отделаться от гражданских и военных беженцев, эвакуированных из Крыма.
Первыми под расторопную руку начальства попались донцы, которых велено было свалить в одну казачью кучу вместе с нами, кубанцами, на острове Лемносе.
На этом острове отчаяния и смерти томились мы, обнесенные, как в концентрационном лагере, колючей проволокой, иссякая надеждами на спасение, как казалось нам, от еще более горькой доли.
Нас, безоружных и истерзанных голодом, грубой силой принуждали забыть, что мы — казаки, что мы — рыцари Запорожья, славная воинская сила, и что не своей волей сложили оружие, ничем его не запятнавши. Нас морили холодом, голодом, над нами глумились те, кого мы спасали и спасли от разгрома германцами и от их ярма.
Вот что поведали нам приехавшие из Чаталджи Донцы:
— И житье наше было на Чаталдже — одно звание, что живы. Каких трудов стоило на грудах развалин и камней для себя жилье построить, порядок произвести. Ну, думаем, перезимуем, а там нас распределят? как можно лучше. Вдруг, ни с того, ни с сего, — пожалуйте грузиться.. Что, про что, куда, зачем? Один ответ: начальство приказывает — и баста.
— Никакого начальства, кроме своего начальства, для нас нет, —
отвечаем.
— Бунтовать? — кричат на нас французские офицеры. По русски правильно говорят. — Гони их, — командуют черномазым африканцам:, одетым во французскую солдатскую форму.
И стали те нас прикладами шевелить. Не тут-то было, — взяли мы этих чертей в работу, бьем, чем, под руку попало: лопатами, палками, камнями, только пыль от них пошла.
Отстояли себя, отогнали, но спастись не пришлось от дьявольской козни. Не мытьем, так катаньем взяли, потому что мы теперь одна помеха и никому больше не нужны. Как союзники с большевиками замирились, а мы, стало быть, и тем и другим, как бельмо на глазу, и сковырнуть его надо. А как? — вопрос. Не в море же топить. Почитай, не малая половина с голоду и болезней и так пропала.
Что с нами церемониться, коли не при оружии, — отняли еще на пароходах при выгрузке на берег.
Сволочи черномазые с переляку стрелять вздумали, и хоть мы их покалечили, но и они нас тоже поковыряли.
А мы в один голос: никого, кроме своего начальства, слухать не хотим! Шумим и требуем свого начальства.
Спохватились тут, что через край хватили. Хоть безоружные мы, но все же военные и казаки к тому же. И стали нас через наше начальство понужать. Тут уж разговору не было, и мы не прекословя покорились.
И вот здесь — «опять двадцать пять, за рыбу деньги». Опять, значит, копай землю, как кроты, живым в могилу ложись, чтобы тебя засыпали.
— Не хотелось нам, братцы, к вам на Лемнос ехать, — продолжали жаловаться донцы. — Кое-кто из нас еще в первую эвакуацию из Новороссийска помнит это кладбищенское проклятое место.
А кубанцы донцам поведали не сладкие, а горестные о себе вести:
— Лихая и впрямь доля нам здесь. Жизнь — хуже каторги, голодная, и натруженному казаку — смерть здесь, могила. Многие уж Богу душу отдали. Грозятся и совсем даже и голодного пайка лишить. И то сказать, курице и то досыта не хватит.
Убежать отсюда — некуда, и притом стерегут, и не на чем вдобавок. Все же кой-кто в море потонул, кто в лапы чужие попал. А кой-кто и добрался до лучшего берега.
— Говорят, в славянские земли на работы устроят.
Это бы лафа. Только недобрые слухи идут, будто бы всех нас понуждать будут домой вернуться: мол, теперь большевики согласны нас принять и обещали никого не трогать и за старое не считаться. Будто ихний агент, какой-то полячишка, вроде Серебровский, очень хорошие условия предлагает. Кому желательно на работы в Баку на нефтяные промыслы ехать. И гарантии всем, что пальцем никого не тронут.
— Знаем мы большевистские гарантии! С кого спрашивать, коли шкуру с тебя спускать будут?
— Союзники будто ручаются — договор такой подписали.
— Знаем мы договора! С нами уговор был один, а теперь на другое повернулось. И вот за все наши труды ратные казачьи что получили: куда ни сунься, везде один конец получается.
— До конца, до смерти хоть и не далеко, но и Бог не без милости, не отступится от нас в последний час. И наше начальство за нас ратует… — раздавались и голоса надежды на благополучный исход.
Но конец, но смерть все чаще и чаще, подкравшись то к одному, то к другому, уносила, вырывала жизни из казачьих рядов. Холод да голод, тоска и неволя давили на истощенное тело и сводили людей в могилу.
Жестка и тесна могила на Лемносе: глубоко не вырыть в камен-ном грунте киркой да лопатой. Поковыряем только, только, чтобы тело бренное покрыть, и камнями сверху завалить. Из камня на могиле крест выложим, и не поворачивается язык сказать: пусть земля тебе будет пухом, — когда видим, что тяжелым камнем давит могила на тела в муках почивших на чужбине братов наших.
Что дальше, то горше. Хотя жизнь внешне и шла как бы по череду, по заведенному порядку, и бывшая с нами Рада и старалась использовать для казаков те скудные материальные возможности и средства для удовлетворения насущных потребностей бытового и духовного порядка. Казачий светский и духовный хор, церковные службы утоляли душевные запросы и помогали не забывать казачьи требы. Читались лекции, велись беседы на разные темы. Был и театр и что-то вроде газетки, где сообщались сведения по наиболее волнующим казаков вопросам.
Однажды в этом листке появилось сообщение о том, что генерал Бруссо, губернатор острова Лемнос, издал приказ по лагерю, рекомендующий всеми силами способствовать отправке казаков в «родную страну». Предлагалось казакам «свободно» выражать свои желания об этом и говорилось, что «сделаны шаги, чтобы добиться гарантий личной безопасности отправляющихся на родину казаков».
— Еще новую петлю накидывают на нашу шею, — ворчали казаки, читая зловещие строки приказа.
— Это еще цветочки, а ягодки созреют впереди, — предрекали еще худшее, зная, что попечители или «опекатели», как их звали, на полдороге не остановятся.
И не ошиблись. Не прошло и месяца, как последовал новый указ того же генерала Бруссо, с угрозой прекратить в кратчайший срок всякие кредиты на содержание русских беженцев. Категорически заявлялось, что напрасны ожидания русских военных на какую-нибудь попытку борьбы с советской властью. Для русских беженцев, говорилось в приказе, возможны лишь три пути: или вернуться на родину, в Россию, или ехать в Бразилию, где предлагается всем по прибытии туда не только работа, но и материальная помощь со стороны правительства Бразилии, или, наконец, быть предоставленными самим себе в вопросе обеспечения существования.
Смутились люди в духе своем и в отчаянии поверили всему тому, что бессовестно налгали, лишь бы только заставить покинуть Лемнос.
Из всей массы около тридцати тысяч томившихся на Лемносе оказалось около трех тысяч павших духом и легковерных, изъявивших согласие отправиться на родину на милость победителей.
Но когда узнали правду, то одумались и требовали высадить их обратно на берег. Власти не внимали просьбам — поздно, мол, и казаков отправили «на родину». Многие бросались в воду и вплавь пытались добраться до берега.
Особенно старались угодить начальству маленькие чины, и из них, особенно усердствуя, были наглы и вызывающе дерзки: майор Брени, капитаны Перет и Мише и переводчик сержант Молю. Все они свободно говорили по-русски и для своих глумлений и хамства не нуждались в переводчиках. Несчастные беженцы-казаки не забудут этих черных имен, и проклятия по их адресу тяжелым роком лягут на этих злых и бесчеловечных слуг сатаны.
Кому нужны были все лишние муки и страдания и без того обездоленных казаков? Перед кем выслуживались эти грубые люди? Какая слава французским офицерам бить лежачих и гнать их насильно на смерть, пытки и надругательства к ненавистным людям, с которыми был до того один лишь разговор — в боях? Вооруженные и безнаказанные победители, зачем надругались над своими же бывшими соратниками, спасшими их от поражения под Марной и Верденом? Неужели лишь для того, чтобы сэкономить еще больше для своего правительства, взявшего немало нашего русского добра — весь флот — за те крохи, которыми питали нас впроголодь. Увы, безответны голоса возмущения и неискуплены страдания казачества, преданного Иудами.
Бессильная злоба душила нас, казаков на Лемносе, когда тысячи наших братьев казаков почти насильно увозились в Советскую Россию.
Наконец-то стали отправлять в Балканские страны. А сколько намучилось, натерпелось пыток физических и нравственных казачество, и только потому, что французское начальство вело свою линию разложения казачества, вмешиваясь бестактно и нарушая порядок и очередь отправок, согласованных казачьими представителями с братскими славянскими народами.
За сколько сребреников проданы те, кто неволею отправлен в Советскую Россию? Кому в угоду хлопотали господа Белашевы и Дудаковы, работавшие подручными тогдашних «калифов на час»?
Теперь, когда время залечило уже многие телесные и душевные раны, все же болит и саднит на душе, когда вспоминаются те поистине каторжные дни на Лемносе. Без чувства содрогания нельзя думать о выпавшем нам, казакам, сидении на проклятом острове.
Когда, наконец, и до нас дошла очередь ехать в Сербию, и хоть знали мы, что едем не в гости, не на отдых, который заслужили, а на тяжелые лесные и дорожные работы, тем не менее ликованию нашему не было предела.
— Наконец-то! — радовались мы. — Чтоб в тар-тарары провалился проклятый остров вместе с его тюремщиками! Не чаяли, что выберемся живыми.
Переполненный до отказа пароход «Карасунд» отчаливал от ненавистного Лемноса. Был тихий вечер, теплый, августовский. Море спокойное. Пароход натружено, но мерно шумит старой машиной. Понемногу темнеет. Зажигаются первые вечерние звезды. Мало по малу скрываются очертания острова Лемноса, и скоро от него только маленькая черточка виднеется на горизонте.
— Слава Тебе, Господи! — крестятся казаки, думая о великом счастье покинуть навсегда это место великих испытаний.

Балканы.
Хорошо ли жилось нам в Сербии? Думается, что нам, попавшим на трудные работы по прокладке шоссейных дорог через леса и горя, было неподсилу тяжело. Еще не окрепшие от жизни на Лемносе, многие не вынесли непосильной работы и уходили, бросая непривычную работу и непривычную, не казачью жизнь. Немало поумирало от болезней, многие безвременно погибли от несчастных случаев при взрывах придорожных скал, а кого засыпало навеки чужой землей при обвалах насыпей.
Не вытерпели мы новых каторжных работ и бежали, собрав надежную и дружную компанию верных станичников. Побродили малость и дошли до болгарской границы, а ночью через нее и перемахнули. Но тут мы не успели далеко отойти, как сцапали нас и прямым путем — в столицу, Софию.
Бумаг при нас, никаких не оказалось, а словам нашим не поверили и за самовольный переход границы хотели наказать высылкой в СовРоссию.
— Нет, — говорит Панасенко, — такого права не имеете. А что
мы не большевики и что мы от своей партии затерялись, так в этом заверить могут наши кубанцы казаки, которых здесь в Болгарии тысячи.
— Здесь, — говорю я, — должен быть наш Кубанский представитель. Кто он по фамилии, — мы не знаем, а что он есть, — уверены.
И без его согласия нами распоряжаться никто не может.
Болгарские власти снеслись с кем следует, и вскоре пришел к нам член Кубанской Рады Дмитрий Филимонов, как уполномоченный представитель Кубанских казаков в Болгарии. Быстро освободил нас из- под ареста, паспорта всем выправил и даже помог кое-кому на работу устроиться. Остальным рассказал, как и где работу искать и на что здесь казакам можно надеяться. И ночлегом обеспечил на первое время.
— Коли хотите по частным работам работать, выходите на базар и становитесь так, где и другие, ищущие работы. Сами рядитесь, болгаре народ не плохой и не обидят, — советовал Филимонов.
На другой день чуть свет встали и, попив чайку, отправились на поиски работы.
Всей компанией нанялись на постройку к одному богатому македонцу. Работа тяжелая: копали грунт для фундамента, носили кирпичи, известку. Завелись деньжонки. Стали мы в тело входить, сил набираться. Чего, казалось бы, желать большего, особенно после Лемносского ада, откуда едва живыми выбрались. Злить бы да жить, да Бога славить и судьбу свою благодарить.
— Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше, — говорит нам как-то однажды сотник Репчун. — Ужель только и света, что в окошке нашей харчевни, а нам, казакам, пропадать на работе у пузатого македонца?!
— От добра добра не ищут, — спокойно возражает хорунжий Иван Карпович. — Как бы из куля в рогожу не скроить.
— Ты куда гнешь, станичник? — спрашивает Репчуна есаул Зозуля, лихой казак, на все рискованное готовый.
— Я, собственно, между прочим и к слову сказать, про выставку в Париже вычитал, и что в отделе развлечений имеются состязания на выезд конных групп, что принимают участие кавалеристы всех союзных держав и что лучше всех показывают себя американские ковбои.
— Ну и пусть себя показывают, если есть чего показать, — шутит сотник Проценко. — А коли нам показывать, так пусть публика приходит да полюбуется на нашу казачью джигитовку на лопатах да на кирках.
Кабы нам до коней дорваться, да до хороших бы, да всей бы нашей компанией, да всем бы им нос утереть… — со вздохом мечтатель¬но говорит Панасенко.
И утерли бы, — говорю я, — да еще как бы утерли! И риску в этом нет никакого. Обмозговать это хорошенько надо.
— Це дило треба разжувати, а разжувавши — зъисты. Вот де заковыка! Не журися, не сумуйся, добрый казаче! — утешает Проценко.
— Тут без вина дела не разберешь, — решает Зозуля. — А ну, хлопци, кто со мной?
От вина никто не отказывался и, попивая дрянненькое дешевое виноградное местное вино, живо обсуждали вопрос о возможности участия казаков кубанцев в конных состязаниях на Парижской выставке.
Сперва разговоры шли так, чтобы, как говорится, отвести душу, а потом, когда резонов прибавилось и вина выпито также было уже не мало, все показалось и проще, и вполне возможным.
— Оно, конечно, — говорит Панасенко, — лучше всего бы всей нашей ватагой, да всем бы на конях, да с песнями, да потом с Наурской!.. А там бы и джигитануть так, чтобы пыль всем в глаза въелась!
— Что и говорить: лучшее — враг завсегда хорошему. Только лучшее-то всегда дороже стоит. А кишка наша еще тонка. По одежке протягивай ножки. Не до жиру — быть бы живу. Нам хоть маленькую укомплектовать группу джигитов, но чтобы самую что ни наилучшую, первый сорт чтобы. Чтобы не только не ударить в грязь лицом, а других наших соперников туда по пояс заткнуть.
— Судили, рядили и порешили: выбрать шесть наилучших джигитов и отправить их в Париж и помочь им деньгами и снаряжением.
А снаряжение наше — слезы: от черкесок одни газыри торчат, да и то не все, разорвались, поизносились, загрязнились и черкески и сапоги, и седла не вполне в порядке.
Горячо и дружно взялись за работу: что починили, что подправили, и хоть и не для показа на выставку, а на казаков похоже стало.
Приехали мы на вокзал (меня тоже в эту группу выбрали), стали билеты требовать — не тут-то было: за границу нужны заграничные паспорта. А таковых русским беженцам не дают, далее и казакам—джигитам.
Тут опять нас выручил наш представитель Дмитрий Филимонов и выправил нам заграничные паспорта.
— Как же мы там во Франции без языка будем?
— И то, братцы! Бонжур, аттанде, да еще с лоханочкой, блан-манже , грандотель…
— Провансаль, жевупри, оливье, да мусье…
— А ля карт, портсигар, саквояж, камуфле мадам…
— Монплезир, падеспань, монпасье, сукин сын…
— Ну, это ты заврался малость, что-то последнее слово на русское похоже. Куда же больше? Вишь, сколько французских слов набрали. А чего не хватит — пальцами докажем.
— А что, они русского языка не поймут? У нас такие слова есть что каждый понять может. А где теперь нашего брата русского нет?
— Сказано: язык до Киева доведет, а до Парижа отсюда, почитай, в два раза, ближе. А про какой язык — в поговорке не сказано. Стало быть, и нашего русского языка хватит.
Так бодрили мы друг друга, едучи в Париж.

Париж.
Когда приехали в Париж, то не хватило не только языка, но и денег и храбрости. Провалялись с трудом на вокзале, пока не выгнали нас окончательно. Мы ему, служащему, вроде сторожа, говорим: пардон, мусье, мол Париж казак джигит. Ничего не понимает. Мы ему на седла и на шашки и на черкески свои показываем, а он свое: — не ме конпрене пы.
Тут мы от него отстали, видим — не понимает нас, и вышли на площадь перед вокзалом. Куда идти дальше — не сообразим толком.
Тут один шофер с такси видит нашу беду, подходит к нам и спрашивает — чего надо? Серьезный мужчина, видно из бывших господ, дошел до ручки и не по своей линии работает.
Так и так, говорим.
— Ладно, — говорит, — довезу вас. Только вас шестеро и надо две машины брать. А стоить будет сто франков.
— Нет, — говорим, — у нас франков, у нас левы.
— Все едино, мы по курсу высчитаем, — отвечает.
Делать нечего, выбора нет для нас в нашем сиротском положении, отчаялись мы, как-то сразу оробели в чужом городе, да еще во французском: помнили очень хорошо наших французских тюремщиков на Лемносе.
— Вези, — говорим.
Привез он к выставке, сгрузил, обчистил, почитай, все наши левы и, пожелавши всего хорошего, поспешно отъехал в сторону.
Стоим мы возле тротуара и про себя думаем: куда идти и что дальше делать? Голодные, а спросить насчет еды не можем. Отошли в сторонку и слушаем, как возле подъезда шум, разговор идет. Думаем, может, опять на наше счастье русская душа отзовется.
Вот уже солнце к западу клонится и того и гляди и ночь не за горами. Выбрали меня станичники вроде как за атамана и говорят:
— Ты был нашим начальником и из Крыма счастливо вызволил — вывози и из этой беды.
— Сотня, слушай! — пошутил я. — Сидеть и ни с места до моего прихода. Пойду самое большое начальство искать.
Пошел, и куда ни ткнусь, спрашивая: комендант иси? — залопочут мне в ответ, а что — не пойму. Может, все по порядку и кстати мне расскажут, а я не уразумею. Я опять в другое место сунусь — И опять все то же. Наконец, привели меня к самому большому начальству важному, у дверей черед просителей, и чиновник по записи впускает. Прождал я немало с час, а с чем, -вошел, с тем и вышел. Я ему и так, и этак, и джигитовку показал, и падал, и прыгал, и шашку вынимал, и лезгинкой прошелся. Понял, засмеялся, жирным животом затрясся.
— Па сиси, — говорит и зовет чиновника. Тот меня вежливенько за локоток выпроваживает и тоже говорит: па сиси. И дает мне другой адрес на записочке к мусье Блево.
Ну и язык, думаю: сиси, блево. Вышел и опять к подъезду «направляюсь, решая в отчаянии опять какого-нибудь русского шофера высмотреть и его в переводчики взять для разговоров с мусье Блево. Стою и высматриваю. Вдруг слышу женский голос меня кличет:
— Эй, казак, кого ждешь?
Словно с неба мне голос архангельский показался в таком моем растерянном положении.
Вышла дама солидная из хорошей машины и стала меня расспрашивать: откуда и почему. Я ей поспешно все рассказываю.
— Где, говорит, остальные казаки?
Повел я барыню мою нарядную, шикарную. В годах, но очень хорошо все в порядок произведено, и годов по лицу не догадаешься. Когда подошли, барыня оглядела всех и говорит, обращаясь к Панасенко:
— А я тебя, казак, в Царском Селе видела, ты в конвое был.
— Так точно, — обрадовался Панасенко. — Помню и я вас, баронесса. -Признал Панасенко в этой барыне баронессу Н., что при дворе в Царском Селе была. Даже слезы умиления и радости на глаза навернулись у него, да и мы при такой встрече недалеко от того же были.
— Москва слезам не верит. Надо дело делать. Для вас, казаков, постараюсь. Собирайте свои монатки, и за мной, — командует наша спасительница.
Повезла она нас к своему приятелю Ф., и видно было, что у них между собой короткие отношения были.
— Джигиты вы хорошие? — спрашивает нас там баронесса.
— Лучше и быть не может. Нас, как наилучших, станичники отобрали для такого случая, — отвечаем мы, почитай, в один голос.
— Слушай, Яша, — говорит баронесса своему другу, — тут дело пахнет жареным, и хорошим, как буженина с корочкой петербургская в ресторане Федорова. Хочешь и дело доброе сделать и себя не обделить? Кстати, и мне приятное сделать?
— Для вас, дорогая моя баронесочка, сделаю даже и то, чего сделать нельзя, — отвечает Яша. И тут же целует баронессе ручку.
— Приказывайте, говорит, и все вмиг будет исполнено,
— Немедленно предоставь из своей конюшни подходящих лошадей для казаков и дай им возможность подготовиться для состязаний. Будут выступать с джигитовкой. А казаков накорми и отдохнуть устрой. И поспешайте, с Богом!
— Это к какому же сроку подготовить казаков надо? — спрашивает Яша.
Через три часа начнутся конские состязания. Очередь дойдет до казаков не сразу. Всего пять часов в твоем распоряжении.
— Да это же никуда не лезет такое дело! — завопил Яша, хватаясь за голову. — Никак не возможно в такое короткое время успеть
и лошадей натренировать и казакам сработаться. Верный провал обеспечен. И казакам соваться не стоит против сработанных конных групп и таких, как американские ковбои с их чудо-конями.
— Сперва обещал, а теперь пятишься. И не стыдно тебе, Яша, перед русскими казаками срамиться и труса праздновать?
— Да мне-то сраму не будет, если казаки себя показать не смогут.
— А вот мы их самих спросим, — говорит баронесса. — Как, станичники, думаете? Управитесь за такое время, чтобы и коней объездить и самим подготовиться?
Сробели мы сперва, задумались немного: и впрямь времени с комариный хоботочек. Да другого шанса у нас и выхода нет. Авось вывезет и тут наша кривая доля, коли прямых дорог для нас нет.
— Времени, — говорю я, — хоть и меньше, чем мало, но для нашего брата казака в боях было и того меньше, а на фронте джигитовка, да еще на конях голодных, как в Крыму, и того труднее. А все же джигитовали и лихо, и не худо. А ежели с коня падали, так только от вражьей пули. — Давай, — говорю я за всех казаков Яше, — давай скорее лошадей, да по чарке вина, да чего-нибудь пожевать, и авось не ударим лицом в грязь!
— Вот это молодцы! — похвалила баронесса.
— Рады стараться, госпожа баронесса! — прогремели мы в ответ.
Простились мы с баронессой, пожелала она нам счастья: ни пера, ни пуха вам, — говорит.
А Яша привез нас в свою конюшню и предоставил самим выбирать лошадей. Хорошие лошадки, только мало для джигитовки подходящих. Отобрали мы, какие показались нам для джигитовки понадежнее, и поехали в манеж пробовать.
И в четверть не годились лошади. Боятся, не идут по прямой, меняют аллюр. Все же кое-что выходит и на них. Ни за что бы в другое время не поехали на таких лошадях на джигитовку, да откладывать нельзя: или сегодня, или шабаш, пропала вся наша затея.
Когда подъезжали к месту состязаний, упало наше сердце. Друг друга подбодряем, а знаем хорошо, что на сердце и в думах у каждого. Едем и сумуем между собой, перешептываемся и подтягиваемся, подбодряемся.
— Глядите в оба, лошадей держать в руке. Разобьемся на смерть, но покажем нашу кубанскую лихую джигитовку!
А когда уже на коней садились, чтобы выезжать, то сказал нам Яша, что на первое место вышли американские ковбои. И еще, что кричит громкоговоритель, что сейчас выступят с джигитовкой кубанские казаки.
— Была, не была, — думаем. Тут я, как старший, командую, знак подаю, чтобы орлами вылетали на поле.
Лошади наши хорошие, видные, кровные, и выезд наш в черкесках и папахах и во всей красоте казачьей формы был и лих, и красив, и вызвал гром приветствий и рукоплесканий.
Вот выскакивает Панасенко, хочет перевал сделать, — шарахается конь, не выходит чисто. Следующий — Проценко — обозлился, бьет нагайкой коня, взял в бока, и видать нам, что казак решил либо коня запороть, либо вместе с ним об землю разбиться, но на своем поставить… Бьет коня, не дает ему опомниться и на скаку папаху с земли достает… И так лихо, дико по-черкесски номер вышел, что публика ахнула от восторга, и сразу же нам стало на душе легче.
И пошли мы уверенно один за другим показывать свои номера.
— Лучше бы не срамиться, — сокрушались мы, потому что из-за лошадей не все хорошо вышло, не так четко и чисто.
А на проверку оказалось, что публика поняла очень хорошо, в чем дело, увидела, что не мы виноваты, а лошади. Тут же в громкоговоритель объявляют, что завтра казаки выедут на других лошадях, что сегодня выезжали на случайных и для джигитовки не объезженных.
Баронесса нам потом объяснила, что она с шефом американских ковбоев договорилась: тот даст нам для работы своих хорошо выезженных лошадей.
— Я ему говорю: вам чего бояться, коли вы уже на первом месте. Одолжите нашим казакам своих лошадей, чтобы казаки смогли показать публике дикую кавказскую джигитовку. Вижу я, что ему и самому, как наезднику, очень хочется посмотреть, что именно будут делать на лошадях казаки. «0л райт», говорит американец, потому что и в мыслях своих не допускал казачьей победы.
А нам только того и надо. Попробовали мы ковбойских лошадей, не лошади, а чудо-птицы. И легки, и послушны, -и быстры, и крепки. Ну, — думаем мы, — теперь уж не подкачаем. Прорепетировали все наши номера и трюки и стали спокойно ждать завтрашнего дня…

А.А.Жемчужный

(архив Общества участников 1 Кубанского похода, «Первопоходник» N25)

Казаки на Лемносе и во Франции

первопоходник Кубанский казак, Жемчужный А.А.

Примечание

Посмотреть знак «Лемнос» , подлинное знамя Кубанского военного генерала Алексеева училища на Лемносе  и многое из артефактов казаков Вы можете заказав экскурсию на русском языке в казачий музей под Парижем. Заявка принимается за несколько дней и требует предварительного согласования посещения.