Египет. Александрия, лагеря Сиди-Бишр и Тель-Эль-Кебир

Н.Воробьев. Фрагмент воспоминаний о Донском кадетском корпусе.

«Саратов» снимается с якоря, мы снова в открытом море. И совсем скоро перед нами вырисовываются очертания белого города. Штыками минареты и все ослепительно белое, и море, и океан песка, куда ни посмотришь. Это Александрия. Но нет, оказывается, и здесь нас просто так принять не могут, сначала повезут куда-то дальше. И вот тут-то оружие пригодилось. Старшие кадеты караулят поезд с вещами. Поговаривают о том, что предполагается нападение арабов с целью грабежа. Остальных везут, как прокаженных, в какой-то лагерь недалеко от города. Это местечко Сиди-Бишр. Здесь обычно держат в карантине грязных арабов, богомольцев из Мекки. А теперь извольте сбрасывать с себя все обмундирование и все вещи сдавать в дезинфекцию. Совершенно позабыв, что в кармане у меня целое богатство («Вот тут несколько десятков тысяч царскими, не потеряй, побереги до встречи, слышишь?..») я сдал все вещи. Ну, а потом — да стоит ли рассказывать? Все богатства «развеялись прахом» — дословно. Превратились в труху.
Мы бродили в больничных белых халатах из барака в барак. Мечтали о том, как нас, наконец, отпустят в город, в Александрию. Кто-то уверял, что покажут сожженную Александрийскую библиотеку. Малыши верили. Вербное Воскресенье. Лагерь посетил сам патриарх Александрийский. Торжественная служба под открытым небом. Прекрасно поет кадетский хор, греки с изумлением слушают. Патриарх лично оделял всех пальмовыми ветвями — как необычно после наших вербочек! А потом вспоминаешь, что ведь так и должно быть: «и ваиями, и ветвьми…» Я с благоговением держу веточку в руке, даю себе обещание сохранить ее на веки вечные в ка-кой-нибудь книге, что ли. И вдруг вспомнилось: «Верба хлест, бей до слез!» И я исправно отстегал прехорошенькую девчурку, бегавшую поблизости. Странно было встретить ее лет через двадцать и любоваться ею в четверке Королевского балета в Белграде. Маленькая фея превратилась в королеву, как и по-лагается в сказке, даже и в беженской, и была она теперь на-столько хороша, что рука моя на нее теперь уже не поднялась бы.
Не помню, сколько времени мы пробыли здесь, в Сиди- Бишире. Помню туманное утро, пробивающиеся лучи солнца, поезд. Погрузка в вагоны. «Господин есаул, куда везут?» — «В Высокое Солнце, кадеты!» — весело объявляет есаул. Недоуменные рожицы. «А это — с арабского. Местечко так называется — Тэль-эль-Кебир* …»

Тэль-эль-Кебил

«Высокое Солнце». Солнце жестокое, немилосердное. Наш лагерь в Ливийской пустыне. Мы размещаемся в палатках. Мы одни, беженцев с нами уже нет. Солнце палит нещадно, а я стою «на штрафу»; в чем-то провинился. Не один, со мной еще парочка таких же, «отпетых» хулиганов. Сбоку, на складном стульчике воспитатель, почитывает книгу. Стоять трудно, мухи мешают, лезут в глаза, а почесаться — ни-ни! Но хуже всего это солнце. Проходит полковник Филин. Слышим, как тихо говорит воспитателю: — «Что же это вы, есаул, на этакой-то жаре, а?» Тихо говорит, чтобы мы не слыхали, а у нас ушки на макушке. Вытягиваемся еще более в струнку, на рожах изображаем страдание. «Ну, что ж!, — захлопывая книгу, говорит есаул, — на сегодня, пожалуй, довольно. Можете идти, кадеты!» Мы рады- радешеньки, но все же, уходя, скашиваем глаза на старшего кадета, который стоит поодаль «в боевой», т. е. под ружьем. Эх, вот бы нам этак, по-настоящему, с винтовкой постоять!

Помню еще — заросли тростника вдоль какого-то арыка. Я только что отдал свою порцию сахара односуму, а тот поклялся, что за сахар мы получим царское угощение. Сквозь заросли вижу, как он на пальцах и жестами, «без акцента» договаривается о чем-то с высоченным арабом в грязном халате и чалме. А вот он уже возвращается и торжественно вручает мне настоящее куриное яйцо. Я с благоговением разглядываю его, как диковину. Да это и есть диковина — ведь я не видел куриных яиц уже больше трех лет. Правда, я не совсем уверен теперь, что же с ним делать, но односум всезнающ. Он ловко просверливает в яйце крошечное отверстие и приказывает сосать. Прикладываюсь, втягиваю в себя содержимое и искренно верю товарищу, что выше этого наслаждения в мире ничего нет. А он с недоумением посматривает на меня: «Тю, да ты что — аль яиц сырых никогда раньше не пробовал? Куриных или грачиных …» Стыдно сознаться, что в сыром виде никогда, но что-то надо ответить, и я, облизываясь, заверяю его: — «Ну как же … сколько раз! Только я думал — мы их жарить будем».
Через несколько дней весь корпус выстроен. Офицеры зорким глазом оглядывают ряды. «Сулацков, выше голову! Аникин, живот втянуть!» Кто-то пускает шепотом слух, что сам египетский фараон будет делать нам смотр. Часть малышей с восторгом верит, а кое-кто неуверенно шепчет, что все это глупости, что здесь теперь хедив, а фараонов англичане уже давно выгнали. «А ну-ка, разговорчики в строю-ю-ю ! » — гремит командир сотни. «На штраф захотелось?» «Корпус смирно!» -— доносится растянутая кавалерийская команда. «Глаза на-право!» С правого фланга приближается группа. Англичане. Впереди небольшого роста генерал, за ним адъютанты, наш директор, а с ним хорунжий Чеботарев, Григорий Порфирьевич. Обходят по фронту, здороваются. Генерал, как видно, доволен, на лице улыбка, что-то говорит своим адъютантам, потом горячо пожимает руки генералу Черячукину и хорунжему Чеботареву. Все улыбаются. Только из книги профессора Принстонского университета Чеботарева — «Россия моя родина», выпущенной в США на английском, я узнал, что именно этому посещению Главнокомандующего Британскими вооруженными силами в Египте, ген.-лейтенанта Сэра Уолтера Норрис Конгрив, мы обязаны были тем, что из малоприветливого оазиса в Ливийской пустыне нас вскоре перевели в благодатный край на берегу Суэцкого канала, поблизости от города Измаилии. Об Измаилии столько говорилось не так давно в связи с событиями в Израиле. И еще кое-что мне удалось узнать также сравнительно недавно. Евгения Анатольевна Селенс-Маркова, дочь кадета, николаевца, офицера и писателя, подарила мне как-то первый номер журнала «На чужбине». Этот журнал начало издавать в Сиди-Бишре Русское культурно-просветительное общество в 1921 году. Из журнала я узнал, что председательницей общества была Лэди Сесилия, жена ген. Конгрив, что она всемерно помогала нашим соотечественникам, приискивая им работу и всячески облегчая их участь. Тогда, в июле 1921 года, в Египте насчитывалось более трех тысяч русских беженцев.

Продолжение. Корпус в Измаилии…

*Справка М.Блинова о лагере Телль аль-Кебир (Tell el-Kebir)

Расположен в Дельте, в 6 часах от Александрии (поездом).Имеет госпиталь и  2 лагеря.На момент прибытия кадет (середина 1920 г.) самый крупный лагерь русских беженцев в Египте. Здесь располагалось 2 лагеря — для семейных беженцев (364 человека и выздоравливающих офицеров и солдат 1154 чел., а также госпиталь (662 больных, 212 чел. русского и 4 чел. английского персонала. Оба лагеря находились в пустыне, обнесены двойным забором из колючей проволоки и охранялись солдатами из Индии. Позже прибыли после карантина и ликвидации Аббасийского лагеря в середине мая 1920 г. все больные и раненные. Палатки в обоих лагерях — полотняные, одного типа, конусовидные без окон. В верхней части палаток для вентиляции были сделаны три прореза. Пол-земляной. Мебель состояла из железных с металлическими сетками кроватей и деревянных некрашеных, с двумя полочками, тумбочек, по одной на человека. На каждой кровати — матрац, маленькая подушка, одеяло и полог от москитов и мух. Постельное белье отсутствовало. В лагере для офицеров и солдат мебель была только в офицерских палатках. У солдат не было ничего, они спали на клеенчатых подстилках прямо на земле, без подушек.
(март-апрель) 1920г. Прибытие с транспорта «Гельмгорн Касл» (? 1290+50) беженцев
апрель 1920г. Прибытие беженцев с парохода «Саратов» из госпиталя Сиди-Габер
Прибытие беженцев минуя Аббасию, с пароходов «Гельмгорн Касл» и «Саратов»
По ликвидации Аббасийского лагеря в мае 1920 прибытие больных (около 600 чел)
Беженцам разрешалось выходить только до границ культивируемых земель, то есть находиться исключительно в пустыне.
Существовал 2 с лишним года. Открыты школы, церкви, магазины, мастерские, духовой оркестр, театр…
В начале 1921 г. все русские переведены в лагерь Сиди-Бишр (в восточном предместье Александрии)