Египет. Лагерь Иcмаилия

ИCМАИЛИЯ.
В Иcмаилию, вернее в лагерь Ферри-пост, что означает «паромная станция» мы прибыли под вечер, уже темнело. Переспали кое-как в палатках, просто шинель под голову, накрывайся чем знаешь. Проснувшись, увидел вокруг стройные ряды палаток. С удивлением узнал, что с сегодняшнего дня каждый будет счастливым обладателем двух одеял и подушки. Осознал, что на мне нет вшей, что ярко светит солнышко и что вообще жизнь — неплохая штука, даже и в двенадцать лет. Завтрак был непривычно-обильный: оказалось, что теперь мы получаем полное довольствие английского солдата. Неплохой кусок бекона, достаточно хлеба, варенье, чай — живем!

Палатки были расположены по сотням, по классам. Лагерь почти правильный квадрат, лежащий на берегу Лэйк-Тимсах (Крокодильего озера). Никаких крокодилов в наше время не водилось. В пяти минутах ходьбы — Суэцкий канал, разрезающий Крокодилье озеро на две части. В одной половине лагеря, за палатками 1-ой сотни — тростниковые бараки. Там кухня, столовые, библиотека, портняжная, учебные бараки церковь, дальше большой штабной барак, в нем же английский склад обмундирования. Дальше — палатки персонала, палатка-госпиталь и примыкающая к нему палатка адъютанта корпуса, хор. Чеботарева. Вдоль лагеря и озера вьется шоссе, одним концом упирающееся в паромную станцию на канале. Здесь, возвышаясь над каналом, стоит красивое здание во французском колониальном стиле — французский госпиталь, обслуживавшийся сестрами-монашками. Говорили, что здание построено было Наполеоном для Жозефины, так ли это или нет не знаю. Другим концом шоссе упиралось в чудный, буквально утопавший в зелени парков и садов, со множеством оросительных канальчиков, городок Иcмаилию. Строили его во времена Фердинанда де Лессепса, а назвали Иcмаилией в честь тогдашнего хедива Иcмаила. Вдоль шоссе, почти сразу же за лагерем, по ту сторону искусственного канала, шли лагеря британских полков. Там стояли полки Суррийский и Мидльсекский. В первые же дни непосредственно к нашему лагерю примыкал еще лагерь индусов и бурмийцев. Интересно было слушать по ночам окрики часовых: «Гач хабудариан!» и немного погодя русское: «Стой! Кто идет?»
Вечером следующего же дня мы, компания малышей, по собственному наитию решили отправиться в гости к соседям- индусам. Любопытно было разглядывать их безулыбочные бронзовые лица, их тюрбаны и слушать их гортанную речь — прародительницу наших языков. Отправились мы туда не с пустыми руками, несли сахар, сыр, еще что-то, надеясь разжиться табачком. Наши продукты индусам не были особенно нужны, но они, вероятно, больше из вежливости взяли. Мы получили и табак и сигареты, а меня и приятеля еще и похлебкой своей угостили индусы, да так, что и по сейчас горит в горле. Уж не знаю, кто в кулинарном отношении злостнее — венгры ли со своей паприкой, мексиканцы ли с перцем, или же те индусы со своими специями. Жестокая штука, запомнилась на всю жизнь.
В лагере все пока шло хорошо. Были сыты, одеты, обуты. Нос в табаке был только в старшей сотне, малышам, конечно, не выдавали, а посему нам приходилось прибегать к курению эвкалиптовых листьев — Боже, что это за пакость! Вскоре должны были нам выдать и новое тропическое обмундирование. Казалось бы, всем мы должны были быть довольны, но … было еще и «но». И оно заключалось в том, что не было кроватей. Все было, а кроватей не было, не сообразили англичане привезти. А каждый вечер копаться в песке, чтобы добраться до более теплого, за день нагретого слоя, скучно было. Но казачки народ хозяйственный и вот через несколько дней почти во всех палатках у малышей появились кровати, зато у англичан исчезло целое стрельбище. Малыши по прибытии успели все обшарить вокруг лагеря и нашли в пустыне, километрах в двух, странное сооружение — какие-то мешки с песком и металлические листы, а рядом еще куча пустых баков, из-под бензина, кажется. Мы, мелюзга, ни на каком стрельбище в своей жизни не бывали, а потому сочли сооружение никчемным и немедленно подлежащим разорению. А разорили до тла. Ведь ежели такой лист да положить на такие баки — что это за кровать получается! В каких-нибудь два часа от стрельбища остался курган, напоминающий о древних кочевниках. В палатках кишело, как в муравейнике. Теперь уж бояться скорпионов и прочей нечисти не придется. Но, увы, радость была кратковременной. На следующее утро, насвистывая песенку (которую мы вскоре и сами пели, перевирая слова на нижегородский манер: ицелонг вэй), лупя в барабаны, английская рота приблизилась к тому месту, на котором … сами понимаете! А стрельбище — как корова языком слизала! На беду листы были тяжеловатые, приходилось тащить их по образцу предков, древних славян, — волоком. Следовательно все улики были налицо — следы «волокитства» вели прямехонько в наш лагерь и даже точно указывали в какую палатку волокли. Ну, что ж, пришлось «волокти» листы обратно и на следующий же день помогать англичанам восстанавливать стрельбище. Но нет худа без добра — вскоре были привезены кровати.
Чтобы кадеты обратили большее внимание на порядок в палатках, генерал Черячукин применил остроумный метод — ввел переходный русский флаг; его получала самая чистая и аккуратная палатка. Обладатели его ходили с задранными носами. И теперь кадеты буквально лезли из кожи вон, чтобы флаг заработать, заслужить. Порядочек стал не хуже, чем в наших спальнях в Новочеркасске.
Выдали новое обмундирование песочного цвета, Теперь, кроме фуражки, нас «возглавлял» еще и тропический шлем с замысловато свитым на нем красивым шарфом (так я и не научился его складывать!), далее — упомянутая фуражка с дырочками по бокам (пустые головы проветривать), рубашка с галстуком, френч, белье, брюки, длинные- парадные и трусики. Для медных пуговиц с британским львом специальный прибор для надраивания. Далее — обмотки, ботинки. Одним словом полный комплект обмундирования английского солдата в Египте.
Вначале все шло хорошо, но … поблизости вертелся- крутился лукавый во образе араба-скупщика. Лукавый нашептывал в уши всякую мерзость, заманчиво позвякивал в кармане халата монетами. В воображении рисовались горы лакомых вещей: шоколад, финики, апельсины, арбузы, сигареты, всего не перечислить. Велик был соблазн, и вот постепенно, по частям, исподволь, френчи и ботинки, брюки и шлемы, все это начало перекочевывать в тот квартал Иcмаилии, в котором главным образом проживали скупщики. Кроме того, будучи народом нетерпеливым, лукавые начали и сами подкрадывать в складе, пользуясь доверчивостью английского сержанта. В результате жители названного квартала, к изумлению англичан, начали щеголять в самых невозможных комбинациях англо-арабской одежды. Они напяливали, например, элегантный френч на свой длинный грязный халат и считали это особым шиком. Или же кокарда с гербом Его Британского Величества украшала голову какого-нибудь босоногого грузчика. Директор корпуса попробовал действовать через местную арабскую полицию, но эти попытки не привели ни к чему — рука руку моет, а ребятки свои же арабы. Тогда энергичный генерал отправился со взводом кадет, вооруженных винтовками, в упомянутый уже квартал, — здесь я ссылаюсь всецело на воспоминания профессора Чеботарева — и произвел набег, отнял краденое и скупленное и наказал лукавых. Они были жестоко избиты, а их тележки выброшены в канал. Англичане оказались шокированы; в этот период их отношения с египетской администрацией были особенно натянутыми. Зато ген. Черячукину вся французская колония Иcмаилии рукоплескала. Надо сказать, что администрация Суэцкого канала состояла по большей части из французов, с небольшой примесью итальянцев. Среди них наш директор сделался героем дня. По их словам вот именно только такой язык и понятен арабам, а другого языка они не желают понимать.
Помню также, как однажды под вечер около самого лагеря двое арабов, один из них с бляхой полицейского вокруг шеи, намеревались облапошить малышей при купле-продаже. Моментально явились старшие кадеты, прилепили арабов к пальмам и разделали под орех. В тот же вечер помню огни на шоссе — это приезжали английские офицеры разбирать инцидент. Чем он окончился — не знаю. Но помню, что обоих арабов отправили в тюремный госпиталь. Предполагаю, что у нашего генерала могли тогда быть крупные неприятности с англичанами.
Чуть ли не на следующий же день по прибытии в измаильский лагерь, несмотря на всякие проволочки, вроде выдачи обмундирования, устройства палаток и проч., мы уже кое-как начали заниматься. А немного погодя занятия вошли в нормальную колею. Одним из пионеров дела просвещения был упомянутый уже мной хорунжий Чеботарев. Ему удалось упросить капитана «Саратова» уступить корпусу громадные рулоны типографской бумаги, почему-то сложенные в трюмах. Из этого были нарезаны и сшиты тетрадки и блокноты. Но еще в самом начале, когда никаких тетрадок не было и в помине, Чеботарев стал обучать нас английскому по своему, довольно странному, но, как оказалось, эффективному методу. Он рассадил нас вдоль корпусной линейки с палочками в руках. Да, да, с самыми обыкновенными прутиками и палочками, а у кого не было — тот работал пятерней. Он диктовал нам английские слова, мы записывали их на песке и заучивали с ним произношение этих слов. Когда это было уже достаточно вбито в наши головы, мы должны были разровнять песок и писать на нем новые слова, и т. д., и т. д. Так постепенно мы продвигались вперед и ни на что не жаловались. С гордостью вспоминаю, что от своего учителя я получил тогда маленькую книжечку в синем коленкоровом переплете — Евангелие на английском. На первой странице стояла надпись: «Юному инструктору …» А весь мой инструктаж заключался в том, что, получив зачатки английского из дому, я как-то старался помочь соседям, вот и все. Конечно, это была незаслуженная награда в то время, но именно благодаря ей, я особенно приналег на язык, стараясь его усвоить. Запоздалое спасибо ему, в то время юному хорунжему Донской гвардейской батареи, а теперь заслуженному профессору на пенсии и ученому консультанту нескольких университетов — спасибо за его искреннее рвение!
Через некоторое время мы распрощались с нашим «университетом под открытым небом», и занятия продолжались уже в тростниковых бараках. Наши занятия носили случайный характер, так как нам зачастую преподавали люди лишь из доброго желания помочь молодежи, но вовсе не по профессии. Стройная педагогическая система Новочеркасска была в корень развалена — гражданская война и тиф покосили часть педагогического персонала.
За палатками 3-й сотни в конце лагеря простиралось обширное поле, где раньше стояли не то сипаи, не то гурки. Нам оно послужило футбольным полем, плацем для строевых занятий и для гимнастических упражнений, в частности для вольных движений, бега и т. д. Рядом с полем были установлены снаряды: турники, шведская лестница и параллельные брусья. Были ли там кольца — не помню. А в центре лагеря воздвигли громадную палатку-маркизу, которую нам пожертвовали американцы; там устраивались различные игры в меньшем масштабе, как например, настольный теннис (пинг-понг), там же висели пробковые щиты для метания стрел, набрасывания кольца на крючки, и всякие другие игры. Утром пела труба: «Это вам не дома, это вам не дома! Да, вставай, вставай!» и мы бежали в строю на Суэцкий канал купаться. После этого обычно бег по плацу и купанье в душевой. Душевая была устроена в длинном тростниковом бараке между шоссе и второй сотней.
Сейчас же после этого, вне строя, шли в столовую на завтрак. Через полчаса после завтрака — утренние занятия и затем обычные уроки. Не могу сказать, чтобы жара особенно способствовала настроению учиться. Опять тянуло купаться, а Суэцкий канал был так близко! .. Трудно было иногда устоять перед искушением и сознаюсь в том, что мы проделывали в тростнике дырку в районе «камчатки» и благополучно подчас улепетывали на канал. А там было раздолье. Нигде больше не пришлось мне видеть такой чистый зернистый песок и такую голубую прозрачную воду — даже Адриатика в Сплите не то. А сколько переживаний, когда показывается впереди океанский пароход, и ты плывешь в его направлении, а затем вдоль борта — только гляди в оба, чтобы под винт не затянуло! С палубы нарядная публика, от вида которой мы в беженской жизни уже поотвыкли, швыряет в воду монетки в полной уверенности, что мы — арабчата. Экзотика, одним словом. А мы эту экзотику и даем им на все сто процентов. Небольшая подробность, может быть, и смущала несколько дам на палубах, но мы об этом тогда не думали. Дело в том, что в комплект военного обмундирования никакие трусики для купания не входили, так что купались мы нагишом. Но кто с арабчат спросит? Весело было и страшновато немного — а вдруг под винт все же затянет? Любовались летучей рыбой и, конечно, милыми дельфинами, сопровождавшими каждое судно. Или же, переплыв канал, мы брели куда-то к каким-то старым траншеям, где находили старые гильзы. Как потом выяснилось, здесь происходили бои в восьмидесятых годах, в период знаменитого восстания Махди и Араби-паши. Если небо ясное, можно было полюбоваться возвышающимся вдали Синаем. Но надо спешить на следующий урок или же, может быть, уже на обед или ужин. У каждого в палатке был свой столовый прибор — миска, нож, ложка, вилка. В столовой ты их не оставляешь, моешь и забираешь с собой в палатку. Чудаки вроде меня мыли не водой, а песком и уверяли, что так чище, а на самом деле лень было бежать к кранам. В столовой, в голове каждого стола — старший, наблюдающий за порядком. Обед сытный, хотя, пожалуй, и слишком однообразный. Повар дальше котлет не шел, да и был ли он поваром раньше? Зато котлеты были в добрую тарелку — размера устрашающего! Перед этим, конечно, суп, а к котлетам либо рис, либо картофель. К столу подавались также «пикули», т. е. разные маринады, в горчице или в уксусе. Хлеба достаточно, а к ужину давали еще довольно большой треугольник сыра и порядочную порцию варенья. Но разве можно было нас насытить? После недоедания, да и вследствие возраста, никогда ничего не хватало. Помню, даже и по¬сле такого угощения, малыши все равно рыщут в поисках пищи — нельзя ли где-нибудь, чем-нибудь поживиться. Логика подсказывает — если лазейку в тростниковом бараке можно проделать изнутри, чтобы «драпать» на канал, следовательно, можно и снаружи внутрь. А раз продуктовый склад из тростника — то в чем же дело? Совесть подсказывает, что это нехорошо, воровство, а желудок иногда побеждает, да и много ли, в сущности, нам нужно? Ну, мучицы там горсточки три-четыре, сахарку … Лепешки ведь будем делать? Сала у нас хватает, ну и айда, ребятки, в пустыню, подальше от лагеря. Раскладывается костер, появились уже откуда-то и таганок, и сковородочка — эх, все у казачков найдется, абы здоровье было! И какой-нибудь Федька Басакин, или Чернов, такие вам не то пышки, не то оладьи спроворит, что диву даешься!
А пустыня заманивает и без пышек и костра. Много в ней интересного. Ты вот смотришь — песок да песок, и нет, кажется, в ней больше ничего. А ты погляди хотя бы какие камешки в этом песке можно отыскать — многие составляли себе коллекции невиданных мной дотоле камней — разно-цветных, самой причудливой формы, просто загляденье! Тут же и раковины морские — значит, когда-то здесь море было.
А если на рассвете выбраться на соседнюю с лагерем дюну, прилечь смирненько и следить за всем, что делается вокруг обязательно увидишь шакалиху- мать — как она из норы вылезает и за пищей для своих детенышей куда-то тянется. Это ведь она сегодня ночью завывала, не то смеялась, не то плакала, вроде гиены. Ты только нишкни, не торопись, дай ей подальше отойти. А тогда — не зевай, бегом к норе и — шасть туда рукой. И обязательно шакаленка вытянешь, если не растяпа и не трус. А теперь в лагерь и где-нибудь раздобудь молочка сгущенного. Сгущенное молоко если разбавить так это для них самая распрекрасная пища. А подрастет, привыкнет — чем тебе не собака? И жили так у нас в палатках где щенята, а где шакалята. А потом вместе, дружной семьей, лаяли и подвывали на своих же и не своих, а те — выстраивались под луной на ближней дюне и задавали концерты.
Вечерком, после того, как трубач протрубит зорю и дежурные кадеты, а за ними и дежурный офицер обойдут лагерь, приговаривая: «Тушить огни, прекращать разговоры!» — так приятно бывает собраться тесным кружком где-нибудь у приятелей, у Кирюшки Ляхова дли у Павлика Крипакова, и слушать чей-то рассказ о мумии фараона, явившейся ученому во сне: «… Отдай мне мою руку!» замогильным голосом хрипит рассказчик. Интересно и жутковато немного. Мы уже вылезли из палатки и, завернувшись в одеяла, слегка дрожим от холода — ночи-то холодные. Вот теперь надо отбросить верхний слой песка и врыться поглубже, — там за день прогрелось, как на русской печке. Вот ведь и холодновато, как будто, а уходить не хочется — рассказ о руке будет продолжаться еще долго …
Или перед вечерней зарей собираемся группой, и кто-нибудь заводит старую «служивскую», еще суворовских времен:
«Ой да взвеселитесь, храбрый донцы-казаки!
Ой ды честью-славой . . . Славою своей, да ой, покажите
Всем друзьям примеры — как из ружея бьем своих врагов!
Бьем своих врагов … да ой, бьем-разим, свой не портим порядок,.
Только слушаим один приказ.
Ой да куды скажут наши отцы- командиры, ой да мы туда же
Идем-рубим-бьем … Ой да донцы с пиками служить умеют!
Ой да кавалерия с ружей бьет, ой братцы, пехота на штыки валяет
Ой да артиллерия —она ждет к себе да поджидает,
А мы — скачем — кричим — гичим!»
«Ведет» Голубинцев, наш лагерный «соловей». Вторит, может быть, Павлик Крипаков, Федька дает баса — ох, и хорошо же, славно поют степные волчата! А в глазах, не по-детски серьезных, пролегла грусть. Вспоминают они, когда песню «играют», и Тихий свой Дон, и Кубань вольную- раздольную, и Терек бурный, и степи Оренбургские, и вообще все далекие теперь казачьи земли.. . Вот это-то и есть исконная Русская песня! Не поднемеченная, не подфранцуженная, непричесанная, неприглаженная … Какой принес ее беглец в степи, в Поле Дикое, такой ее степь и сохранила, никакому чужаку и притронуться не позволила. Вот тут и ищи старых песен, напевов и древних, что не только при батюшке Александре Васильевиче Суворове, а бери поглубже — может и при царе Алексее Михайловиче Русь певала … Да и сама степь — разве же она молчала? Отозвалась и она гулким эхом, и из груди ее полились ее собственные напевы, вскормленные вольными ветрами и Свободой. И нужно было несколько веков, чтобы разлилась эта песня по всему миру, чтобы заполнила души басурманские, чтобы расплавила медные сердца суровых тевтонов, чтобы начала вырывать слезу за слезой из глаз невозмутимых англо-саксов . . .
Или вот забредет к «сугубцам» их вице- урядник. Старше их он лет на семь, на восемь. Заглядывает просто так, «для порядку», а там и останется с ними надолго; начнет рассказывать — почему, например, мы гордиться должны своим именем казачьим. И пойдет, и пойдет … И Туретчина тебе тут, и Азов, и «тот погибельный Кавказ», и о чем ни заговорит, тут и песней поясняет, ежели сам голосистый, и словно картину пишет. А волчата учатся да подтягивают несмело. А сверху на них смотрит то же небо, что и дома, тот же Ковш перевернутый, тот же Батыев Шлях. Они, может, и ярче здесь даже. А все не то. Степи-то —далеко-далеко отсюда!
Вспоминаются густые лиловые сумерки. На линейке необычное оживление. С одной стороны — кадеты 1-й сотни, там я, а мы отдельно, еще дальше. Было это по случаю приезда каких-то высоких гостей. Идет соревнование в пении между сотнями. Мы пыжимся изо всех сил, помогает нам и кто-то из наших вице- урядников, кажется — С. Похлебин, что ли. Потом вступает 2-я сотня, а все завершает мощный хор первой. Много поли, и грустных, и залихватских. В конце «Много лет Войску Донскому» переходит в бурное «Славьтесь, славьтесь, казаки- удальцы природы!» В тот вечер и мы заработали немало горячих аплодисментов и «утешительный» приз груду апельсинов. Ну где же нам было тягаться со старшими! Но веселые и возбужденные мы расходились по палаткам и в этот вечер долго не могли уснуть. Песни оживили воспоминания, всюду были слышны рассказы о родных хуторах и станицах и никто не пытался гасить это пламя сухим приказанием: «Тушить огни, прекращать разговоры!» Чуткое было у нас начальство — небось и самих разобрало!

Продолжение. Донской лагерь в Измаилии, часть 2

Дополнительные материалы по теме

Преподаватели и воспитатели в Исмалии