Новороссийск. Эвакуация

фрагменты истории Донского императора Александра III кадетского корпуса

В первой половине февраля 1920 г. кадеты 6 класса 1-й сотни прибыли в Новороссийск и, таким образом, соединились с нами, со 2-й и 3-й сотнями. Разместили нас в здании Городской Управы. Мы, малыши, спали в каком-то, похожем на казарму, помещении. Почти все стекла в окнах были выбиты и внутри разгуливал новороссийский норд-ост. А кто его не изведал, тот не изведал ничего! Это милый ветерочек, который, если разозлится, способен согнать с горы в море подводу с лошадью и с возницей вместе. Это «зефир», при дуновении которого на голову могут упасть замерзшие на лету птицы. Одним словом, это вовсе не то, о чем поется: «Ветерочек чуть-чуть дышит …» Напротив, чуть-чуть дышит здесь каждое живое существо, с норд-остом встретившееся. А если к этому прибавить еще то, что среди нас, тут же, вповалку лежали еще и заболевающие тифом, выздоравливающие от него и те, кто под сомнением, то картина будет довольно ясной. Прибавим еще, для полноты этой картины, что на всю эту казармищу печка была одна и что дров там бывало не густо.
Но в тяжелые моменты жизни появляются иногда этакие «шестикрылые серафимы», хоть на миг озаряющие существование. Таким ангелом в нашей новороссийской эпопее, для малышей явился «полковник» Гребенников. Чуть ли не в день похорон нашего любимого директора, генерала Чеботарева, умершего от тифа, в нашем склепе было особенно холодно. Все жались под одеялами и шинелями, согревались кто как мог. К тому же, все были подавлены смертью директора. Это был талантливый педагог, командир и отец — он заменял нам все! Как человек, говоривший на нескольких языках, он особенно был нам нужен в это время, когда приходилось вести переговоры с иностранцами. Первая сотня отдала последний салют из винтовок и мы с ним расстались. Лежали, жевали «шрапнель», старались не унывать, но уж больно прижимал нас холод. Случилось так, что среди малышей почему- то появился кадет 1-й сотни Гребенников. Малыши его любили. Мы сразу толпой окружили его, жалуясь на нестерпимый холод. Долго не раздумывая, Гребенников взял с собой несколько человек из 1-й сотни, достал подводу и отправился на ближайший дровяной склад. А там восседал один из тех «беззаветно преданных службе не вовремя» служак, которые попадались в интендантском ведомстве. Не учитывая момента, они берегли добро и не задумывались, к кому оно попадет. Вот и случалось, что добро доставалось потом красным, а свои ходили разутыми и раздетыми. Я должен оговориться, — Гребенников и вообще выглядел гораздо старше своих лет, а в этот день он был небритым, со внушительной щетиной на подбородке. Это были дни, когда мало у кого из офицеров оставались еще настоящие золотые или серебряные погоны, многие рисовали их на шинелях чернильными карандашами, а некоторые обходились и без этого. Увидев «пожилого» военного, очевидно офицера и с ним взвод с винтовками, интендант сделался мягче обыкновенного. Он конечно, спорил, говорил что-то о ведомости, но тон Гребенникова был безаппеляционным: «Запишите все на полковника Гребенникова и все тут!» — небрежно приказал он интенданту, а кадетам дал знак погрузить дрова на подводу. С того дня и до окончания корпуса, иначе как «полковником» никто Гребенникова и не называл. А малыши в тот день, в первый раз, даже несмотря на выбитые стекла, согрелись понастоящему.
В Новороссийске пришлось пережить военную тревогу. Однажды на город налетели «зеленые»; целью их нападения была, как потом выяснилось, городская тюрьма, где сидели их сотоварищи. Комендант города вынужден был просить помощи у кадет 1-й сотни. Сотня вышла «на линию», многие кадеты еле держались на ногах после тифа, но все же решили лучше идти в бой, чем попасть в руки неприятеля. Все, однако, обошлось благополучно; правда, «зеленым» удалось освободить своих из тюрьмы, но с нашей стороны никаких жертв не было. Часов в восемь утра продрогшие кадеты возвратились к себе.
Эвакуация, несмотря на ходившие до тех пор слухи, началась в общем неожиданно. 22 февраля (по ст. ст.) было приказано выстроиться, быть в полной боевой готовности и со всеми вещами. На грузовики были погружены склад, цейхгауз и денежный ящик с нарядом кадет и под командой ген.-майора Леонтьева. Остальные, в пешем строю, должны были двигаться в неизвестном направлении. Выздоравливающие после тифа тоже кое-как плелись вместе со строем. В результате, привели на набережную, где приказано было всем раздеться, оставить свои вещи и идти принимать горячий душ в портовой бане. Этой операцией пришлось заниматься при всем честном народе, которого в тот день на набережной было очень много; все это проделывалось просто на улице. Сразу же после душа было приказано пригонять новое английское обмундирование. Душ оказался чертовски холодным, а погода стояла совсем не теплая и читатель может себе представить, что это была за пригонка обмундирования; надевали что попало и как попало, лишь бы спастись от страшного холода. После этого все должны были пройти английскую медицинскую комиссию. Многие из кадет боялись показать комиссии свои, истощенные голодом и сыпняком физиономии и, надеясь на кадетское братство, просто стояли за углом и комиссии не показывались. Как ни странно, этот номер прошел благополучно.
Описывать пристань и погрузку не стану — более опытные перья делали это до меня десятки раз. В общем, столпотворение, рвутся к пароходам, а они по шею в воде, перегружены. Давка, ругань, чьи-то вопли, резкие команды … Кадетам повезло, все-таки школа; кое кто и на фронте побывал, а иным и носы вытирать надо. О кадетах подумали прежде всего и возьмут на борт без всяких рассуждений. Пароход «Саратов» с утра разводит пары. Наспех прививка против чего-то, пригонка английского обмундирования; ловчилы стараются сохранить кадетские мундиры и не переодеваться. Мелькают желтые краги и френч депутата Государственной Думы Аладьина, которого А. И. Деникин увековечил в «Очерках Русской Смуты» под именем «сэра Аладьина» за его энглизировапность; вместе они сидели в Быхове, вместе и выбрались. С Аладьиным — английские офицеры, он им что-то объясняет. Англичанин-фотограф выхватывает троих малышей из толпы. Все уже в английском, а этим удалось отделаться, они в мундирах родных корпусов: два оренбуржца- неплюевца и один донец. Щелкает аппарат, уже куда-то тянут, раздается команда. Это генерал Киз, главный представитель Британского Командования на Юге России обходит ряды кадет. А где-то здесь, совсем рядом, идет грызня — с парохода вопят, что там уже вдвое больше, чем полагается, а тут еще столько кадет надо погрузить.
Кадеты по сходням поднимаются на «Саратов». Сбоку стоит наш новый директор, генерал Черячукин, в прошлом начальник штаба при генерале Гилленшмидте, командире 4 кавалерийского корпуса на Юго-Западном фронте. Кадеты грузятся в полном порядке, а вокруг шум и суматоха. Женщины, дети, старики, раненые офицеры на костылях… Со стороны Геленджика доносится стрельба: «зеленые» — проносится по толпе. А дальше на рейде, английский крейсер наводит орудия в сторону гор. Ухают выстрелы … На набережной толпы народа, грузятся и на соседние пароходы. Пожилой офицер, нагруженный вещами, быстро крестится и прыгает в воду у самого борта соседнего парохода. Тело сразу скрывается под водой. «Больше не принимают!» — кричит кто-то. Надвигаются сумерки. Вокруг идет разговор о том, что повезут в Крым, а другие уверяют, что на Принцевы острова. Кто-то объясняет, где эти острова и кто их населяет, в общем вдохновенно фантазирует. «Саратов» медленно отшвартовывается… все дальше уходит в Черное море. Кончается февраль 1920 года.
Передо мной телеграмма. Пожелтевший листок, сохраненный временем и заботливыми женскими руками. Небольшой человеческий документ. Привезла мне его Елизавета Дмитриевна Богаевская, вдова мученически убитого «Донского Баяна и Златоуста» Митрофана Петровича. Это подлинник телеграммы, отправленной в 1915 году командиром полка, полковником Кельчевским, своему сыну-кадету. Позднее генерал Кельчевский станет начальником штаба Донской армии в годы гражданской войны: Этот документ полностью отражает тот дух, в котором все мы, кадеты, воспитывались тогда и, поэтому, я считаю своим долгом поделиться им с читателями:
«Родной мой мальчик, посылаю тебе немецкую защитную каску с убитого немецкого солдата 222 полка. Посылаю также немецкую винтовку. Храни их и помни, что это один из многочисленных трофеев, взятых тем славным и геройским полком, которым командует твой папа. Полк этот заслужил для всей бригады название «Стальная» и получил именную благодарность Верховного Главнокомандующего за геройскую службу, а твой папа представлен к ордену Св. Георгия 4-й степени. Будь умницей, учись хорошенько и слушайся маму. Твой папа».
Низкий поклон Елизавете Дмитриевне за то, что этим вкладом обогатила нашу кадетскую памятку!

продолжение. Босфор, Стамбул, Принцевы острова…