Лейб-Гвардии Волынский полк и февральская революция

Архивы Русской Эмиграции и «Военной Были» в Париже

генерал-лейтенант П.Кондзеровский. «Начало конца».  Продолжение

25-го февраля с утра также было все спокойно. У лавок стояли обычные хвосты, полиция совершенно исчезла, местами лишь кучками стояли воинские патрули. Трамвай гудел и звенел, на первый взгляд казалось, что жизнь столицы идет обычным темпом. Но это только на первый взгляд. Стоило глубже всмотреться, прислушаться к пульсу Петрограда, чтобы предугадать приближение кризиса.
Заводы и фабрики бастовали. К 12-ти часам трамвай уже прекратил курсировать по городу. Снова появились на улицах толпы рабочих, двигавшихся с пением и требованием хлеба. Местами раздавались выстрелы, но по звуку ясно было, что это стреляют холостыми патронами.

Вот рассказ одного из волынцев (*):
«С утра в запасном полку говорили, что голодные люди вышли на улицу требовать хлеба. Был произведен «расчет» учебной команды, ее разделили на две роты и готовили повести на улицу.
Первой ротой командовал человек жесткий, язвительный, грубый, он умел оскорблять до слез даже старых солдат. За зеленые очки его солдаты звали очкастой змеей, а также злой ехидной. Солдатскими командирами были: фельдфебель подпрапорщик Лукин, взводные унтер-офицеры Василий Козлов, Федор Коноников, Михаил Марков, Михаил Бродников, Караев, Орлов, Губарев, Ильин, Борисов, Валюк, Кирин, Киреев и Кочергин, по прозвищу Мальт (?)
Во второй роте солдатскими командирами были: фельдфебель Тимофей Иванович Кирпичников, унтер-офицеры: Мирон Кирпичников, брат Тимофея, Зайцев, Плис и Сероглазов.
25 февраля, в 8 часов утра, вторая рота учебной команды получила приказ идти на Знаменскую площадь и оставаться там до 12 с. ночи, не допуская стекаться на площадь народ. Первая рота осталась в казармах, с тем, чтобы по первому вызову пойти к площади на поддержку ушедших.
В этот день вторая рота разместилась в домах по Гончарной улице: взводы сидели по дворницким и в каких то сараях, где жили в невылазной грязи китайцы-рабочие. Взводы весь день сидели голодные. Только кипяток прислали из полка, — кипятку было сколько угодно.
В 11 часов дня офицер вызвал роту на улицу. С Невского к Знаменской площади двигалась, медленно колыхаясь, темная поющая толпа, над ней развивались красные флаги.
Рота построилась против памятника Александру III . Топа шла. В стонущем гуле голосов слышались и приказания, и мольба: «Не стреляйте, неужто вы будете стрелять, братья!»
У многих солдат стояли слезы на глазах. Уже давно, с прошлого Рождества, говорили в полку, что больше нет сил, что никогда больше не поднимут винтовок против родного народа. Все давно уже знали, каким изменчески подлым гнездом было старое правительство, и давно уже многие бесповоротно решили, если придется, стрелять вверх, в воздух, но не туда, в рокочущую, родную толпу.
Офицер скомандовал, солдаты машинально взяли на изготовку. Фельдфебель Кирпичников обходил сзади роту и к каждому наклонялся и каждого товарищески предупреждал:
— Ребята, больше думайте. Главное, больше думайте…в кого будете стрелять, ведь наши родные!
Толпа залила памятник, зачернела на красном блестящем граните, зазвучал чей-то звонкий голос, показалась голова оратора, и над ней развивался красный флаг.
Прапорщик скомандовал первому взводу «на плечо» и повел солдат к оратору. Срывая красный флаг с памятника, прапорщик поскользнулся и упал. Толпа с криком бросилась на лежавшего, и солдаты еле –еле оттеснили ее.
Откуда-то прискакали казаки, повертелись, поцокали копытами лохматых сибирок, посмеивались, говоря: «Не стреляй, мой братцы». И рота Волынцев, окруженная толпой, с винтовками на изготовку, просит разойтись, почти умоляет толпу войти в их тяжелое солдатское положение.
Настала ночь, и в темном тумане все кипела на площади толпа и звала и молила.
Наконец, в 12 часов ночи, роту повели обратно в казармы. А в казармах еще с 5 часов командир первой роты собрал в образной своих людей. Он уже знал, как вела себя вторая рота на Знаменской, грозил, язвил, приказывал стрелять «загладить пятно».
— Загладите, так? – бросил он в солдатские ряды.
Молчали солдаты, молчали и офицеры.
После полуночи пришла с улицы продрогшая и голодная вторая рота. Все наперебой говорили о том, что было днем, все чего-то ждали. Чувствовался какой-то подъем.
Около двух часов ночи, когда под старинными сводами полутемной казармы уже перекатывалось крепкое похрапывание, к койке фельдфебеля Тимофея Кирпичникова сошлись взводные и фельдфебели. Сошлись поговорить, подумать, но сидели тихо, поглядывая на робкий огонек иконной лампадки.
Завтра их пошлют «заглаживать пятна». Завтра нужно будет стрелять. Все молча думали одну тяжелую думу.
— Стрелять, а как стрелять? Как трудно стрелять в своих братьев, кажется легче умереть. Как быть? Ведь стрелять и позорно, и нестерпимо жалко.
— Позорно и жалко. Так и решили перед тем, как разойтись по своим койкам.
26 февраля. Еще на рассвете подняли барабанным боем обе роты учебной команды. В 8 часов утра с боевыми патронами в подсумках они уже выстраивались на дворе казармы.
Офицер, которого солдаты звали «злой ехидной», приказал Тимофею Кирпичникову быть все время подле него на глазах, и поэтому во вторую роту фельдфебелем был назначен унтер-офицер Иван Зайцев.
Ротный командир прохаживался вдоль рядов и быстро говорил. Говорил, что солдаты – защитники царя, наказывал, беспощадно стрелять и, если нужно, бить прикладом и колоть штыком… Перед ротами выкатили два пулемета… И снова пошли волынцы на Знаменскую площадь.
Первую роту провели в подвал «Северной гостиницы», а вторая разместилась в домах по Николаевской улице. Одни дозорные остались на площади, и им настрого было приказано никого не пропускать на Невский и всех разгонять, как только начнут собираться.
А народ начал собираться с утра. И утром еще дозорный второго взвода, ефрейтор Иван Ильин, прямо сказал, что он никого разгонять не станет, что это не солдатское дело. Командир первой роты вызвал к себе Ильина в номер. Ефрейтор привели.
— Как ты смеешь не слушаться? Ты – бунтовщик? Я тебя в тюрьме сгною… Ты арестован, разжаловать, долой нашивки!
— Не трогать! – отстранил Ильин его руку, и сам, неторопливо и гордо сорвал свои нашивки. В эту минуту он был даже доволен, что не нужно идти на улицу и снова стоять перед взволнованным лицом толпы и встречать тысячи молящих, расширенных глаз.
Кирпичников получил приказание отвести ефрейтора в дворницкую. И пока они спускались по лестнице, Кирпичников тихо пожал товарищу руку:
— Молодец ты, друг. Ничего не бойся, все хорошо.
Был уже полдень, когда на Гончарной улице, вдалеке заколыхалась толпа демонстрантов. И казалось, эта толпа грознее тех толп, что были вчера. Гул голосов, нестройное пение «Марсельезы», странные выкрики- слились в один долгий неумолкаемый вопль. Толпа плыла и гудела, как темный кипящий поток.
Роту вызвали из подвала гостиницы. Она спешно построилась, развернулась цепью и пошла вдоль Гончарной с винтовками на перевес. Хотелось зажмурить глаза, остановиться, но надвигалась толпа, и медленно к ней навстречу им цепи.
Раздалась команда; не глядя на толпу, подняв повыше винтовки, цепь дала первый залп вверх, в воздух. Но вдруг, над головами затрещали пулеметы. Все недоумевали, откуда и кто стрелял? Стрелял ли это бешеный командир первой роты или стреляли полицейские – никто не понимал.
Стрельба поднялась со всех сторон. Волынцы стреляли только вверх. Из подъезда гостиницы выбежал в расстегнутой шинели командир первой роты.
— Как вы стреляете? Стрелять по одиночке, чтобы я видел! В людей целить, в людей!
Он бегал, как сумасшедший между солдатами, выхватывал из рук винтовки и стрелял сам. Толпа разбегалась и катилась во все стороны. Жались к стенкам домов редкие кучки людей, тискались к запертым воротам, раненые падали в снег, пытались приподняться, встать, бежать и снова падали.
В 3 часа было отдано распоряжение прекратить огонь.
В это время вторая рота, которая утром разместилась на Николаевской улице, была уже на Невском. Командир первой роты побежал проведать вторую роту, но там его обманули солдатской смекалкой.
Далеко в полумраке показалась толпа. Ротный командир сразу приказал открыть огонь. Но взводный Марков и отделенный Орлов, хорошо зная командирскую близорукость, замахали руками.
— Что вы, что вы, ваше благородие, это не толпа, это кавалерия!
— А, кавалерия? Отставить!
К ночи растянулись цепью по Знаменской; было отдано распоряжение не пропускать ни одного автомобиля, ни одного извозчика, ни одного пешехода. На тротуарах кое-где жались кучки людей, просили пустить домой. Какая- то маленькая старушка в черной шляпе плакала навзрыд и бормотала сквозь слезы, что не сможет простоять на улице всю ночь, что не выдержит ночного мороза ее старые кости. Кирпичников выручал запоздалых путников. Он время от времени уговаривал офицеров зайти в гостиницу погреться и пользовался этим временем, чтобы пропустить запоздалых пешеходов. Только в час ночи было получено распоряжение снять дозор, построится и идти в казармы.
В этот день в городе было расклеено объявление генерала Хабалова, гласящее что для водворения порядка войска прибегнут у оружию. Накануне он оповестил население столицы, что он со вторника 28-го февраля рабочие не приступят на фабриках и заводах к работам, то все новобранцы досрочных призывов 1917, 1918, 1919 годов, пользующиеся отсрочкой, будут призваны в войска.
26-го февраля, около 5-ти часов вечера, напоенная водкой часть учебной команды NN полка, открыла в центре города огонь из пулеметов, поставленных на грузовой автомобиль. Стреляли по рабочим, которые приехали из Колпина в город за хлебом. Тут только и пролилась братская кровь от рук опьяненных начальством солдат. Но товарищи быстро расправились с пьяной ордой, осмелившейся стрелять в народ. Ни один из них не вернулся живым в казармы.
«Поздно ночью в учебную команду Волынского полка прибыл командир первой роты, походил между коек, огляделся и вдруг говорит.
-Сегодня нужно осмотреть все винтовки и у всех отобрать на ночь патроны.
Он точно предугадывал, точно чувствовал в глухих ответах солдат и в лихорадочном блеске их глаз, что-то невыразимо пугающее, что-то тревожное, как гул далекой угрозы.
— « Отобрать патроны!» — этого никогда раньше не бывало в полку, чтобы на ночь патроны отбирал сам офицер. Кирпичников , сдерживая себя, тихо напомнил командиру, что взводные , а не офицеры всегда отбирали патроны, и что теперь они уже отобраны.
— Ну ладно, — сказал он. – На завтра я приказываю выступить в 8 часов утра, а теперь – спать.
Настала вторая тревожная ночь у Волынцев.

Поздно, за полночь, к койке Кирпичникова собрались взводные. Босые в одном белье , накинув шинели на плечи, выходили один за другим из темноты, как безумные тени. Бледные, взволнованные, столпились около койки Кирпичникова, который заговорил отчетливым и спокойным голосом:
— Братья мои, дорогие мои товарищи… Сколько крови было сегодня. Нас заставляют бить своих, убивать заставляют наших жен, стариков-отцов, матерей, милых братьев…И знаем мы все, что ни за что, знаем мы, что это делается для того только, чтобы темнее было да глуше на Руси темная ночка… Тут оборвался голос. Еще теснее все сгрудились и придвинулись к койке.
— Мы не пойдем завтра, — снова заговорил Кирпичников. Никто из нас завтра не будет стрелять в свой народ, никто, братцы.
Все вздохнули, точно тяжелый камень свалился с груди.
-Мы завтра подымем команды на час раньше, построимся с оружием и боевыми патронами, а теперь надо разойтись, нам нужна сила, попробуем заснуть, забыться.
Все разошлись, только Кирпичников да Марков продолжали разговор.
— Как ба все это сделать, чтобы полк вышел. Ведь одни мы все начинаем.
— Да, одни. И пойдут ли еще за нами другие…А вдруг, как нас разгромят.
— Ну тоже, тогда нас повесят с тобой, Михаил. Без пощады повесят.
Эх, будь что будет… Смерть не страшна. Не первые мы умрем за свой народ… Да только не могу я поверить, чтобы нас не поддержали. Чувствую я, что все ждут общего сигнала.
— А если не поддержат, волынцы будут драться одни. Мы – учебная команда. Нас строго учили, как надо драться. У нас есть пулеметы. Мы можем разбить тысячи, даже две солдат. А потом умрем, сдаваться не будем.
-Не будем. Нет. Нет. Только чувствую я, что все восстанут. Ведь общее, народное дело…
Рассвет льнул к стеклам окон. Вдруг Кирпичникова разбудил встревоженный голос дежурного.
— Вас вызывает к телефону командир первой роты.
Марков и Кирпичников вскакивают и в одном белье спешат к телефону в канцелярию. Кирпичников берет трубку, а Марков слуховой приемник.
— Все спят? – слышен в трубке голос командира.
— Все лежат, — отвечает Кирпичников
— А где каптенармус? Кажется он шатается ночью по казармам.
— Нет, каптенармус тоже спит…
У Кирпичникова на минутку захолонуло сердце: каптенармус на самом деле не спал. Он был в это время в 4-й роте, чтобы переговорить с товарищами о завтрашнем дне.
-Так помните: построится без 10 минут 8 час. – приказывает голос командира.
В казармах услышали уже о разговоре с командиром. Многих разбудили, а многие и так тихо лежали всю ночь напролет, с открытыми глазами, всю эту трепетную, решительную ночь на 27 февраля.
В 6 часов утра все были на ногах.
Взводных собрали в кружки свои взводы и объясняли им, на какое великое дело выйдут они сегодня. Все согласились, как один.
Из полкового цейхгауза, под командой инструктора Ивана Дренчука, товарищи выносили патроны, ящик за ящиком. Патроны быстро все разобрали по рукам. Набивали ими карманы шинелей, подсумки сыпали за пазуху. Все решились защищать до конца свою свободу и жизнь.

Переворот

В 7 час. Утра, т.е. за час до назначенного командиром срока, вся учебная команда, с винтовками в руках, уже выстроилась в полном порядке в длинном коридоре в «Образной».
Из рядов выступил Тимофей Кирпичников. Оглядел он знакомые, родные лица товарищей, и темная тоска зажала ему миг сердце.
«Что-то будет с нами со всеми». Оправился, задержал слезы, стиснувшие вдруг горло.
— Милые мои друзья, товарищи, будете ли слушать команду?
— Будем! – горячо и дружно прокатилось по рядам.
— Вы видели, что было вчера, чью кровь заставили нас лить, кого бить прикладами, в кого стрелять? Согласны ли вы не идти против народа?
— Согласны! – горячо вырвалось у всех
— За прежнее грех нам и стыдно товарищи! Отныне довольно, еще час, еще день и навсегда лишимся мы, солдаты, любви народа.
Только успел сказать это Кирпичников, как стали приходить офицеры.
Было установлено всех офицеров, кроме командира, встречать, как всегда и отвечать на приветствие. Первым пришел прапорщик Колоколов. Кирпичников скомандовал – «Смирно!» и на приветствие «здорово, молодцы!» рота ответила, как всегда.
В 9 часов утра пришел командир первой роты. Прапорщик скомандовал «смирно!». Командир, не здороваясь с солдатами, быстро пошел к Кирпичникову и оглядел его пытливым и жестоким взглядом.
— Ну, здравствуй, Кирпичников! — сказал он. В этот миг могучее «ура» вырвалось из солдатских грудей, зазвенели в окнах стекла, командир растерялся.
— Мы больше не будем стрелять! – крикнул Марков в промежутки между раскатами «ура»
Ротный командир подбежал к нему, схватил за пуговицы шинели и заговорил:
— Что? Что ты сказал?
Марков взял винтовку на изготовку. Ротный командир отбежал в сторону и опустил руку в карман, нащупывая там револьвер. В казарме была мертвая тишина. Командир немного оправился и вынул из кармана смятый листок бумаги, — это была телеграмма от Царя, следующего содержания:
«Немедленно всеми средствами успокоить волнения. Николай.»
Глухой гул прервал чтение. Никто не желал слушать. Вдруг чей приклад грозно ударил о каменные плиты.
— Уходи от нас, мы не хотим тебя видеть.
Ударил еще приклад, еще и еще, и скоро вся казарма загрохотала, загудела, сотрясаясь от грозных ударов о каменные стены.
Командир побледнел, как то весь съежился и быстро выбежал вон. Вся рота бросилась к окнам, и солдаты видели, как на дворе, командир раскинул руки, с размаха грохнулся лицом в снежный сугроб- его сразила чья то меткая пуля.
Команду принял Кирпичников. «Рота направо, шагом марш!» — скомандовал Кирпичников. Люди двинулись во двор.
На дворе гремела пальба, горнисты играли тревогу, в воздухе раздавались раскаты громового «ура». Скоро весь двор наполнился волынцами.

*Лейб-Гвардии Волынский полк (запасной батальон, учебная команда …)

Продолжение