Русский Экспедиционный Корпус, фото Мишки

Русский экспедиционный корпус во Франции

Русский офицер кормит медвежонка, привезенного из России

«Дрались русские бригады за провинцию Шампань…»
Еще один редкий снимок Русского экспедиционного корпуса из собственной коллекции военно-исторического клуба. Запечатлен момент, когда русский офицер кормит медвежонка, привезенного с собой во Францию из России. Французский офицер (слева в кепи) с удивлением смотрит такое зрелище…

С судьбой этого медвежонка связаны целые легенды. Как во время газовых атак немцев зарывал лицо в землю, показывая пример русским солдатам, что нужно делать, если нет противогазов… Вот один рассказ о нем.

МишкА

Однажды, купая меня в зеленоватых и прозрачных глазах своих, внезапно и горячо рассказал мне Александр Куприн одну историю:
— Берите ее себе, — и смеется.
Нельзя взять. Такую только Куприн может: от ввериного она тепла, пылкой крови и мудрости. Я запомнил ее только кусками:
Медведь был, Российский потомственный зверь, Михайло Иванович Топтыгин. Друг — Миша. Довелось ему отбывать военную службу в российском пехотном полку: от самого Мурома солдаты везли. На корабль — в Марсель, с цветами по улицам французских городов, а с улиц в лагеря, а из лагерей в окопы, с тем российским полком.
Мишка, мягкий, бурый, на животе шерсть свалялась, глаза горячиe, — широкой лапой солдатам спины чесал, как старая бабка.
«Почеши, Миша» — и чешет. А спать любил на самом солнце, подложив лапу под скулу, как дитя. Умел, конечно, честь отдавать, а когда играла музыка полковая, — ходил Мишка в развалку, на задних лапах, норовя попасть в ногу со строем и, не попадая,ворчал.
И выучился знатно водку пить, — красное ли вино, ликеры, — ему все равно; прямо из горлышка. Такой черт веселый.
Аким Нерефьев, восьмой роты ефрейтор, был у Мишки как-бы в поводырях и банщиках. Каждую субботу Мишку в бадью окунали, и та медвежья бадья с российским полком по всем походам ходила. Аким всех блох михайловых выпарит. Михайло Иванович банное удовольствие обожал: сидит в бадье, урчит, лапой от мыла глаза трет и особливо высвистывает: хорошо де .
А под Верденом заиграли французские горнисты атаку и поднялись из окопов французские полки и поднялся тот российский пехотный полк, в самый туман, на рассвете.
И с восьмой ротой поднялся российский Мишка-медведь. Побежали солдаты в туман, без «ура», молча. На задних лапах шагал с ними Мишка, оскаленный.
Ударил огонь. Залегли на перебежке солдаты. Залег с ними Мишка.
Ударил огонь. Акима Нерефьева, и сколько Акимов таких, — снесло огнем, смешало с землей их белые русские кости и кровь.
Но запали горнисты и поднялся снова в атаку российский тот полк. И дунуло тогда газами. От газа задыхаются в корчах, газ выедает глаза из глазниц, от газа ржавеет трава и железо.
Легли от газа полки. Мишка зарыл морду в землю, нагреб ногтями земли на себя. И били отбой. И мало вернулось к окопу от того российского полка и от французских полков.
А ночью, на самые французские обозы, — изваленный в земле, громадный, сочится кровь из морды, — вышел неведомый медведь.
Идет на задних лапах, шатается, скребет морду когтями.
В кантоне, в походной лавке французской, горел фонарь. Бородатые пуалю, в голубых измятых шинелях, почерневших от пороха и земли, — жались к стойке, чтобы глотнуть горячего вина, ободриться: отбита славная атака, товарищи легли на поле туманном, холодная ночь, на рассвете новая атака — шестнадцатая в те сутки…
И ввалился вдруг медведь в кантону (прим. столовая, бар), медведь русских товарищей. Кто шарахнулся от него, кто засмеялся. А медведище растолкал голубые шинели и ступил к стойке, будто он самый важный у трактирщика гость.
И какие были бутыли — зеленые, красные, с высокими горлышками, плоские, в соломенной плетенке, — похватал медведь с полок, поотбивал горлышки и залпом все до одной осушил: вылакал всю кантону французскую, отходил себя вином от газовой отравы.
И тут-же предобродушно хлопнул всей лапищей по спине тощенького французского солдата, Жильома Андре, славного горниста славного Фландрского полка.
И пропал весь, как один, Фландрский полк. Влюбились все в Мишку, будто он не медведь, а прекрасная танцовщица.
Сам дивизионный генерал, который, как будто, не улыбался от самого дня рождения, — по- утру, когда с правого фланга стал во фронте новый русский доброволец, с забинтованной лапой и головой, — прижмурился, закашлялся и всхохотнул в голос, а за ним всхохотнул весь славный Фландрский полк.
И стал Мишка, а то Михаша, а то Мишук и Мишутка, а то и Михайлушка- батюшка, — зваться на действительной французской службе — Michka — с ударением на «а»…
Остатки того российского пехотного полка повстречали где-то на переходе славный Фландрский полк.
— А что-же, братцы, Мишка-то наш? Полно-бы ему гостить, пора и честь знать, — сказали русские солдаты.
А французы загоготали, захлопали о колени ладонями, выпучили глаза, другой и присел, всем полком просят, до самого командира:
— Подарите нам вашего Michka, бравые русские солдаты, милые друзья, — что хотите, берите, a Michka нам оставьте. Вот вам честное солдатское слово, что покуда мы живы, никто его не обидит, в высокой чести будем держать, другой генерал так не живет, как у нас Michka: мы его в мраморной ванне купаем…. А как кончим с победой войну, мы его вам в Россию с почестью доставим, с депутацией, в ваш славный пехотный полк… О, бравые русские друзья, не лишайте нас милого общества Michka.
Ну, только что не на коленях.
Хорошо, подарить друзьям-товарищам можно, хотя-бы и не земляки. Но как сам Мишка посмотрит? Пошли к Мишке полной толпой.
А он, черт, шампанского с утра с господами офицерами навоздыхался, и на зарядном ящике, как младенец, спит. Опять же, мраморная ванна ему как у бар, не бадья какая муромская…
Так и оставили в том славном Фландрском полку, в знак памяти боевой и союза военного…
А как кончилась война — нет больше того российского пехотного полка, точно и вовсе не было, и сама Россия в тумане померкла. Долго думал славный Фландрский полк, кому- же Мишку в Москву послать: да еще расстреляют Мишку в Москве, стала Россия страной расстрелов и голода.
Порешил славный Фландрский полк ждать мирной и ясной России, когда снова будет тот российский пехотный полк.
Так и разошлись боевые товарищи по мирным квартирам, а в казармы пришла молодежь. Стал Мишка не весел, чуждается. Кому-то лапой лицо ободрал, за ногу одного полковника хватил, да так неловко, — до самой кости.
И много-ли-мало, но тогда отправили сердитого зверя в зоологический сад, что в Париже! Клетка просторная, светлая, — а все клетка, с решеткой железной.
И когда придет русский в зоологический сад, — а и много нынче русских во Франции, — как придет русский, знающий о Мишкиной военной службе, и отличиях боевых, как пойдет близко к решетке, и позовет тихо, по-русски:
— Здравствуй, Мишенька. Миша…
Сядет на корточки, у самой решетки, состарившийся бурый медведь и долго смотрит во все светло карие глаза на русское лицо и замотает вдруг головой, заскулив, точно хочет сказать: «Посмотри, брат, какая нынче беда с российским Михайлой Топтыгиным»…
А кругом все дни шумят по-французски, — леденцы суют, морковь, хлеб пшеничный — французы, все добрые, зовут с утра весь день:
— Мишка, Мишка — с ударением на «а»…
И нынче стал забывать Мишка свой природный русский язык.
…. Вот такую благодатную историю и рассказал мне наспех однажды Куприн…

Иван Лукаш (1929 год, «Вестник Офицеров участников войны», собственный архив клуба)

PS. Сами солдаты русского полка медведя обычно называли «земляк». Редакции пока также не удалось точно узнать, в какой именно Парижский зоопарк был помещен медведь. Логически это должен быть «Парижский зоопарк Зверинец», но имеются и неподтвержденные сведения о Булонском лесу…